|
|
|
||||
|
|
Камчатка «до» и в составе России – краткая история
колонизации, этапы освоения, успехи и проблемы заселения Т.В. Воробьёва |
|
|||
|
|
Меняющиеся рубежи
фронтира Камчатки.
12 июля 1893 г. Фредерик Джексон Тернер представил
Американской Исторической Ассоциации, собравшейся по случаю
Всемирной выставки в Чикаго (Иллинойс), свою концепцию
американской истории. Это была первая попытка выявить ключевые
силы, определившие процесс американской колонизации. Ф. Дж.
Тернер считал, что благодаря влиянию специфики приграничья, в
осваивающем его обществе происходят глубокие перемены,
формируется человек нового типа, создающий новую
демократическую государственность. Главным фактором,
определившим американскую историю, Ф. Дж. Тернер считал
фронтир. По Тернеру, — это внешний
край движущейся вперед колонизационной волны — точка встречи
дикости и цивилизации, это не просто движение вперед вдоль
одной линии, а возвращение к примитивным условиям постоянно
движущейся вперед границы, где общественное развитие
становилось постоянным началом с каждой новой пограничной
чертой. Человек фронтира,
сталкиваясь с дикостью неосвоенных просторов, с коренными
жителями, которым не были знакомы достижения цивилизации, сам
возвращался на примитивные позиции. Но постепенно количество
переселенцев увеличивалось, и возрастал уровень
цивилизованности. Тернер отмечал, что жизненный уклад
фронтира, формируясь на стыке двух
цивилизаций, всегда отличается от жизни в старых поселениях
(Тернер, 2009). Теория
фронтира получила мировое
признание, сделав Тернера классиком исторической науки (Lee, 1961). Последователи Ф. Дж. Тернера, взяв его теорию за
основу, расширили спектр исследований, выявляя специфические
черты фронтира других государств.
В советской историографии понятие «фронтир» по отношению к процессу расширения территории российского
государства не использовалось до пятидесятых годов XX века,
пока он не привлек внимание отечественных американистов А.В.
Ефимова, Н.Н. Болховитинова, М.В.
Демиховского и других (Ефимов,
1955; Демиховский, 1973). В
настоящее время категория «фронтир» широко используется как в зарубежной, так и в отечественной
историографии (Sumner, 1947;
Американский и сибирский фронтир,
1977; Резун и др., 2001; Агеев,
2005). Для нас представляется важным, что задолго до появления
работы Ф. Дж. Тернера в 1851 г. профессор Московского
университета Сергей Михайлович Соловьев изложил свою теорию
«колонизации». Она была представлена в предисловии к 1-му тому
«Истории России с древнейших времен», которую он рассматривал
как главный итог своего научного творчества. Термин
«колонизация» впервые был употреблен С. М. Соловьевым в
публичных лекциях, прочитанных весной 1851 г. в Московском
университете и впоследствии опубликованных под названием
«Взгляд на историю установления государственного порядка в
России до Петра Великого». С. М. Соловьев утверждал, что
территориальный рост российского государства с древнейших
времен был предопределен заселением огромных пространств путем
«колонизации». Восточнославянское население систематически
выделяло из своих рядов новых и новых поселенцев, которые
проникали все далее вглубь Евразии. Славянское население
находилось в постоянном движении. Оно искало наиболее
оптимальные условия существования, осваивало непочатые
богатства природы и сразу переходило на новое место обитания,
как только возникала трудность в добыче пропитания или угроза
его безопасности. С. М. Соловьев стремился рассмотреть феномен
российской колонизации в контексте мирового исторического
процесса, указывая одновременно на ее специфику. Он сравнивал
расширение территории России с историческим процессом
обретения европейскими державами заморских владений: «Всем
племенам Европы завещано
историею высылать поселенцев в
другие части света, распространять в них христианство и
гражданственность; западным европейским племенам суждено
завершать это дело морским, восточному племени, славянскому, —
сухим путем» (Сили, 2002, с. 151).
Таким образом, на разных континентах почти одновременно
возникли теории, стремящиеся объяснить причины
территориального расширения двух крупнейших государств.
Теорию фронтира можно
рассматривать как инструмент, помогающий историкам исследовать
различные аспекты социально-экономического формирования окраин
государства. «Основная характеристика
фронтира — это его
неопределенность, неустоялость,
неустойчивость. Здесь истоки всех перечисленных
социально-экономических явлений. Конечно,
фронтир — комплексное многогранное
явление, и ему можно было бы дать развернутую «многоэтажную»
характеристику», где были бы упомянуты многочисленные
экономические, социальные и политические аспекты…
Фронтир — это зона неустойчивого
равновесия… Фронтир существует
только по своим собственным зыбким, неписаным законам, иначе
это уже не фронтир. У него своя
логика, свои правила. Как перегретый газ нельзя описать по
законам, верным для обычного газа, так нельзя понять
фронтир, основываясь на
стереотипах жизни «большого общества» (Замятина, 1988, с.
82).
В отличие от прекрасных условий долины реки Миссисипи,
расположенной в умеренной зоне огромного массива плодородных
земель, многочисленных судоходных притоков, позволявших
активно использовать речные маршруты до незамерзающих портов
США, и быстро осваивать земли Америки, российское продвижение
шло в малолюдном северном краю, где реки текут в Ледовитый
океан. О неблагоприятном природном факторе России писали
многие исследователи, начиная от П.С. Палласа и других
путешественников, и, заканчивая, философом И.А. Ильиным и
историком Л.Б. Миловым. Чем дальше
на восток, писал путешествовавший по Сибири Паллас, тем хуже
климатические и почвенные условия (Паллас, 1989). Выдающийся
российский философ И.А. Ильин говорил о русской равнине, что
«она предстает как бы жертвой сурового климата», а также
подчеркивал, что чем дальше на восток, тем ниже падает
изотерма января. Большую часть сибирского пространства
занимает вечная мерзлота. Ильин называл русскую вечную
мерзлоту «выражением природной жестокости» (Ильин, 2000,
с.170-172).
Расширение территории Российского государства, присоединение
и освоение новых пространств, происходило беспрерывно, начиная
с IX века - времени возникновения Древнерусского государства.
Это был постоянный процесс складывания и развития российской
евразийской цивилизации. Движение российской границы не было
равномерным и плавным, оно шло в различных направлениях,
сопровождалось неудачами и отступлениями. Ливонская война,
Смута отбросили Россию на Западе, хотя в то же время – во
второй половине XVI и в начале XVII вв. – она основательно
продвинулась на востоке, шагнув за Волгу и Урал (Поляков,
1999, с.11). Двойной силе царизма и крепостничества
противостояла вечная и интенсивная реакция, являвшаяся
преобладающим выражением индивидуальной инициативы в
колонизации – побег. Помимо беглых крепостных, новое
приграничье создавали и сектанты, скрывающиеся от религиозных
властей Православной церкви, так же, как и от светских
властей. Большую роль в увеличении числа таких «подвижников»
границы сыграл церковный раскол XVII в. Наиболее активным
элементом, двигавшим приграничье, было казачество, рядом с ним
шли соледобытчики,
предприниматели, торговцы, промысловики, туда же государством
отправлялись ссыльные. Весь период движения российского
фронтира характеризовался наличием
двух противоположных тенденций во внутренней политике
государства. С одной стороны, оно ужесточало наказания за
бегство, с другой стороны, не слишком заботилось о возвращении
в центральную Россию ушедших за Урал. Это объяснялось как
крепостнической сущностью государства, так и его нуждой в
людях, способных освоить и закрепить за государством новые
земли. В целом,
большинство «гулящих людей» было не слишком пригодно для
оседлой жизни поселенцев, а зачастую эти люди были просто
бандитами и мародерами, но именно среди них были те пионеры
пограничья, которые прокладывали дорогу постоянному русскому
выдвижению вперед (Sumner, 1947,
р.55).
В период великих географических открытий, когда каждая
уважающая себя европейская держава стремилась к приобретению
колоний, принадлежность к «клубу» колониальных держав выводила
Российскую империю из категории «варварских» в категорию
«цивилизованных» стран. Само правительство, ориентированное на
центральные территории, долгое время не формировало стратегию
восточного фронтира, его земли
воспринимались лишь как источник пушнины и место ссылки.
Торговля с более развитыми странами была значимой для России,
так как она помогала ей преодолеть свою отсталость. Пушнина же
давала возможность импортировать в Россию товары, которые
невозможно было найти или произвести в России. Меха
использовались во время переговоров, как золото или серебро,
которых России тогда недоставало (Fisher, 1943, р. 232–233).
Российский фронтир двигался на
протяжении нескольких столетий. Это был массивный и
комплексный процесс, чье бесконечное разветвление еще
полностью не осознано. От начала и до конца московское
стремительное движение к Уралу, а затем через Сибирь к
приграничью Пацифики было по
существу зарожденным на воде, проходившим вдоль великих рек.
Между 1585 и 1605 гг. русские двигались по направлению к
нижним системам текущих на север Оби и Иртыша. К 1682 г. они
исследовали… Енисей и его основные притоки. В 1630-х гг. они
осуществляли судоходство на всем протяжении Лены и ее
притоков. В 1640-х гг. они шли по течению рек Амур,
Индигрика, Колыма и Анадырь. Между
1638 и 1650 гг. они проникли в Байкальскую тайгу. По мере
того, как они продвигались по рекам и перебирались через
волоки, покорители строили острожки и остроги в стратегических
пунктах Тюмень (1586), Тобольск (1587), Березово и Пелым
(1593), Сургут и Тару (1594),
Обдорск и Нарым (1595), Верхотурье
(1598). Они достигли Мангазеи в
1604 г., Томска в 1604 г., Кузнецка в 1618 г., Енисейска,
Красноярска в 1627 г., Братска (1631), Якутска (1632), Охотска
(1649), Иркутска (1652) и Нерчинска (1653). Чем длиннее
становились маршруты, тем чаще росли легенды в Москве, тем
больше людей заселяли и другие остроги, которые служили
штабами и центрами районного контроля с сетью зимовий,
воздвигнутых у ключевых точек для местного наблюдения и сбора
ясака, основной дани мехами, которая мотивировала все это
мероприятие в целом.
На протяжении многих веков движение русских людей «встречь
солнцу» было стремлением укрыться от непосильного гнета
феодальной эксплуатации, от наказания, от преследований
ортодоксальной церкви, многих вела надежда на стремительное
обогащение, которое могла принести добытая пушнина. Это
стихийное движение в основе своей определялось мировоззрением
российских подданных, не знавших другого образа жизни, не
имевших представления о свободном предпринимательстве. Подобно
далеким монгольским ордам, они шли, чтобы собрать дань и не
более. Поэтому не происходило первоначальное накопление
капитала, не развивалось капиталистическое
предпринимательство, не происходило экономического развития
занятых территорий. Государство, воспринимая достижения
землепроходцев как приращение сырьевых придатков, медленно
«плелось позади», ставя остроги, посылая гарнизоны и
устанавливая свой жесткий централизованный контроль. Когда
правительство узнавало о новых областях, где можно было
собрать большую дань с местного населения, коменданты
возведенных крепостей отправлялись в центры все еще не
покоренных племен строить новые крепости и остроги.
Походы на Камчатку начались в первой половине XVII в. Первые
землепроходцы (М. Стадухин, И.
Рубец и др.) не повлияли серьезно на развитие края. Но,
благодаря им, появились первые чертежи реки Камчатки и карта
полуострова. Знаменитый поход В. Атласова, его «скаски» положили начало новому этапу освоения края. Сам казачий
атаман был ярким образцом человека
фронтира. Типичные черты
покорителей фронтира, «волей
чрезвычайных обстоятельств, из-за неумеренных амбиций или
просто непоседливого характера «вытолкнутые» из традиционного
общества своей страны: 1) свобода от устоев и традиций, от
каких бы то ни было государственных общественных и
правоохранительных органов; 2) индивидуализм; 3) распущенность
нравов; 4) неуважительно-ироничное отношение к окружающему,
«пересмеивание»; 5) «тяжелая криминогенная обстановка»; 6)
обогащение, как цель жизни (Замятина, 1998). К приведенному
перечню мы бы добавили смекалку и предприимчивость, которые
отмечал американский историк Ф. Дж. Тернер. Еще будучи на
службе в Якутске, Владимир Атласов проявил свой свободолюбивый
характер, войдя в конфликт с Семеном Чернышевским – анадырским
приказным. Приказной доносил в Якутск, что Атласов перед
народом его «срамил всякой неподобной бранью, матерной и
ротовой, и вором, и плутом называл» (Полевой, 1997, с.81).
Совершив поход на Камчатку, Атласов составляет знаменитую
«скаску», поразившую как
современников, так и последующие поколения историков обилием
сведений о народах, флоре и фауне полуострова. Труд В.
Атласова был оценен: он стал казачьим атаманом, был назначен
руководителем новой экспедиции на Камчатку, ему было обещано
выдать в Сибири различных товаров на сто рублей – сумму по тем
временам во много раз превышающую годовое жалование самого
казачьего атамана. Однако, когда в пути истощились запасы
продовольствия, он приказал своим товарищам захватить все
китайские товары, которые оказались на Ангаре, на дощаниках
московского купца Логина Добрынина. Б.П. Полевой справедливо
отмечает, что зная о диком произволе своих предшественников
(«как Михаил Стадухин и
Ярофей Хабаров неоднократно
безнаказанно
конфисковывали имущество торговых
людей, ради успеха их походов», то и он решил, что имеет право
поступать также, ради успеха своего похода в «новую землицу» -
на Камчатку. Не отбыв до конца заключения за совершенное
нападение, в 1706 г. В. Атласов снова был отправлен на
Камчатку в должности камчатского приказного. Но задуманный
сходу и плохо организованный им поход казаков против
авачинских ительменов, потерпел
неудачу. К тому же непомерная жестокость и алчность Владимира
Атласова привели к восстанию казаков, которые для оправдания
своих действий составили подробную отписку в Якутск, где
перечисляли все «вины» ненавистного приказчика. В частности,
они сообщали, что тот укрыл от государевой казны «30 сороков и
34 соболя, т.е. 1234 соболя, 400 красных лисиц, 13
сиводущатых и 75 каланов»
(Полевой, 1997, с.137). Не дождавшись решения из Якутска,
казаки жестоко убили своего бывшего товарища. Так в судьбе
одного человека отразились все проявления человека
фронтира.
К сожалению, Камчатка стала лишь сырьевым придатком,
поставляющим пушнину в центр. Результатом этого были
непрерывные восстания местных жителей и частые нападения
коряков на ясачные караваны, следовавшие по пути в
Анадырск. Они привели к тому, что
ясачная казна с 1707 г. не вывозилась с полуострова вплоть до
1712 г. Правительство, ожидавшее от Камчатки огромных доходов,
посылает туда отряд за отрядом, наделяя их начальников
чрезвычайными полномочиями. Вторжение русской колонизации
ускорило распад первобытных отношений у коренных жителей:
промысел пушного зверя, носивший случайный характер,
постепенно становится главной отраслью хозяйства, усиливается
влияние военачальников, возглавлявших восстания против ясачных
поборов, меновая торговля с русскими приводит к формированию
экономической верхушки туземного населения. Таким образом, не
изменив в целом экономическую ситуацию на полуострове, приход
русских повлек за собой огромную деформацию социального строя
народов Камчатки. Попытки немногочисленных русских
переселенцев — казаков заняться земледелием давали скудный
результат и опирались на жестокую эксплуатацию коренных
жителей. Так, известный историк XVIII в. Г. Ф. Миллер,
изучавший начало освоения Камчатки, сообщал, что в монастыре
при Нижне-Камчатском остроге вместо лошадей и быков
использовали на пахоте холопов-ительменов, а при бороновании
пашни заставляли тянуть бороны ительменских девушек. Не
удивительно, что жестокая эксплуатация, незаконные поборы
ясака, самоуправство приказчиков привели к тому, что
количество коренных жителей, проживавших на Камчатке к приходу
В. Атласова, к середине XVIII в. сократилось с 20 до 8 тыс.
человек (Сергеев, 1992, с. 49–51). «Развивающий эффект»
русского фронтира был минимален:
на новое место жительства были привнесены образцы
крепостнического уклада, казаки не стали носителями новых
прогрессивных технологий и гражданского самосознания. Этому
способствовала не только общая социально-экономическая
ситуация в стране, отдаленность Камчатки от Якутска — центра
царской администрации на Северо-Востоке, но и отсутствие
альтернативных российских образцов ведения хозяйства. Более
того, на какое-то время определяющим стал встречный
фронтир. С. П. Крашенинников
писал: «Казачье житье не разнствует почти от камчадальского,
ибо как те, так и другие питаются
кореньем и рыбою и в тех же трудах
упражняются: летом промышляют рыбу и запасают в зиму, осенью
копают коренье, дерут крапиву, а
зимой вяжут из оной сети. Вся разница состоит в том: 1) что
казаки живут в избах, а камчадалы по большей части в земляных
юртах; 2) что казаки едят больше вареную, нежели сухую рыбу, а
камчадалы больше сухую; 3) что казаки из рыбы делают различные
кушанья, как, например, тельное, пироги, блины, оладьи и
прочее, чего камчадалы до русских людей не знали» (Сергеев,
1992, с. 53). Следующий толчок, несколько ожививший камчатскую
землю, был связан с Первой и Второй Камчатскими экспедициями
Витуса Беринга. Именно Вторая
Камчатская экспедиция положила начало Петропавловску,
именуемому в документах XVIII в. Петропавловскою гаванью. Став
базой российских экспедиций к берегам Северо-запада Америки,
Камчатка оставалась далекой провинцией. Российский
фронтир шел узкой полосой от
Иркутска — к Якутску — Охотску — Анадырю — Верхне-Камчатскому
острогу, затем — к Петропавловскому порту. Отсюда, через
Камчатку, российский
фронтир двинулся к Американскому
континенту. В отличие от колонизации Сибири, схема русского
продвижения в Северную Америку в XIX в. принципиально
отличается от освоения Северной Азии: от начала до конца
всецело это рискованное путешествие к Северной Америке было
задумано и организовано правительством. На протяжении всего
периода правительство также финансировало или формировало все
остальные экспедиции. Оно обеспечивало все, включая
вооружение, кредитование, разрешения, наказания и награды. Оно
поставляло большую часть мужской рабочей силы и предписывало
правила поведения и отношения к коренному населению (Russian penetration…, 1988). Но феодальное правительство не давало развития
частной инициативе. Когда Петр I отправил к далекой
американской земле I Камчатскую экспедицию
Витуса Беринга, она вынуждена была
двигаться через огромные пустынные пространства. Большинство
трудностей экспедиции объяснялись экономической неразвитостью
территорий, через которые команда В. Беринга прокладывала свой
путь. «Оголодала вся команда, — писал Беринг в рапорте, — и от
такого голоду ели лошадиное мертвое мясо, сумы сыромятные и
всякие сырые кожи, платье и обувь кожаные» (Последняя
экспедиция Витуса Беринга, 1992,
с. 15). И хотя стихийная колонизация сменялась организуемыми
правительством акциями, ее продвижение сдерживалось жесткой
централизацией, когда любая инициатива должна была получить
поддержку Петербурга либо им же остановлена. Как известно,
первый отряд экспедиции В. Беринга отправился в путь 24 января
1725 г. — за четыре дня до смерти Петра I, и время I
Камчатской экспедиции совпало с началом эпохи дворцовых
переворотов: до ее возвращения на престоле побывали Екатерина
I, Петр II, пытались укрепиться «верховники», и, наконец, отказавшись от «Кондиций», трон заняла Анна
Иоанновна. Государству было не до Беринга. В такой обстановке
возникает ситуация, когда судьба великого дела может зависеть
от частной инициативы самого правителя или человека, к нему
приближенного. К счастью, таким человеком стал
обер-секретарь Сената Иван
Кириллович Кириллов. Будучи причастным к организации первой
экспедиции В. Беринга, инициатором экспедиции Афанасия
Федотовича Шестакова и его преемника Дмитрия Ивановича
Павлуцкого, он как никто другой
был заинтересован в том, чтобы открытие геодезиста Михаила
Спиридоновича Гвоздева получило свое продолжение. Следует
согласиться с утверждением Н. Н.
Петрухинцева о том, что «именно
Кириллов, несомненно, беседовавший с Берингом, и улучшил
момент для того, чтобы привлечь внимание правительства к
капитан-командору: 4 декабря 1730 г. появился указ Сената
Берингу с требованием о подаче его предложений, результатом
которых стали две короткие записки Беринга, оформившие идею
второй Камчатской экспедиции» (Петрухинцев, 2009, с. 70). Кириллову не дано было предвидеть, что в XIX
в. появятся более удобные гавани и морские пути. Но достойно
уважения его геополитическое понимание роли Дальнего Востока,
необходимости иметь надежные базы для продвижения вперед.
Именно отсутствие таких развитых центров станет одной из
причин многочисленных трудностей поселенцев Русской Америки.
Многое можно сделать силами одного человека, но далеко не все.
В условиях придворных интриг, отсутствия государственной воли
И. К. Кириллов не смог реализовать свой проект, но и та база,
которую ему удалось создать, была большим подспорьем
экспедиции. Однако крошечный Охотск с населением в 300 человек
в 1737 г. не мог стать надежной опорой и для II Камчатской
экспедиции, и для заокеанской колонии в Русской Америке. Да и
не будь И. К. Кириллова, вряд ли бы
Витус Беринг снова отправился в
путь. Ведь не стала морской державой Китайская империя, хотя в
XIV–XV вв. она была самая технологически развитая страна в
мире, императорское правительство тратило на флот огромные
деньги. Корабли под руководством известного мореплавателя
Чжан
Хэ доплывали до Восточного
побережья Африки. Еще немного, и они открыли бы Америку, и вся
последующая история человечества сложилась бы иначе. Но
имперская централизация проявила свое негативное влияние,
когда в 1421 г. столицу Поднебесной перенесли из портового
Нанкина в далекий северный Пекин. Императорский двор перестал
видеть флот и поэтому перестал выделять на него деньги.
Морская экспансия Китая остановилась (Прохоров, 2002, с.
164–165). Так начал сворачиваться морской
фронтир Китая.
Россия выступала на Тихоокеанское побережье не широким
фронтом, а узкой лентой чудовищных трактов, путь по которым
рискнувшие идти по ним сравнивали с десятью египетскими
казнями. Трудности
Иркутско-Якутского маршрута хорошо
описаны протоиреем Прокопием Громовым: «…мы страдали от десяти
пыток, подобных египетским. Неистовые лошади, болота, где
земля превращалась в воду, ночная тьма, настигавшая нас в пути
посреди непроходимого леса; ветви, грозящие лишить нас зрения;
голод; холод; москиты; оводы – эти действительно язвительные
мухи; опасные броды через реки; и раны у лошадей – десять
наказаний!» (Gibson, 1969, р.113). Путь от Якутска к Охотску был настолько
труден, что груженная якутская лошадь едва могла преодолеть от
10 до 15 миль в день. Более тысячи рек, пересекающих
Алдано – Охотский участок,
обширные болота в Лена –
Алданском регионе становились
причиной гибели лошадей. Долгие зимы и поздняя весна сокращали возможность запастись
фуражом вдоль тракта; груженые лошади ослабевали и погибали.
Густые кустарники Алдана, непроходимые леса и каменистая, вся
в рытвинах дорога, замедляли ход и повреждали коней. В некоторых местах дорогу размывало полностью, и отсутствие
хотя бы дровяного настила приводило к тому, что лошади
проваливались по самые головы. Необходимо было преодолевать крутые склоны и снежные, ледяные
вершины, также как дерзких хищников – медведей, волков и
собак, нападавших на табуны и конвой. Тучи комаров и мошки причиняли страдания и людям, и животным,
изможденные лошади заболевали сибирской язвой, которая уносила
до 6000 лошадей ежегодно в 1820-х гг. Вся дорога вдоль тракта
была усыпана лошадиными скелетами и костьми. В работе «Обеспечение русской пушной торговли», канадский
историк приводит таблицу количества груза и лошадей,
отправляемых государством из Якутска в Охотск, с 1773 по1833
гг. Она свидетельствует, что ежегодно отправлялось в среднем
от 6000 до 10000 лошадей (Gibson,
1969, р.100). Через Камчатку шел путь к Российско-американской
компании, последнему российскому
фронтиру. (далее
— РАК) едва справлялась с проблемами обеспечения, поселенцы
компании не ощущали себя людьми, пришедшими «на веки
поселиться», поэтому и основой жизнедеятельности колонии был
промысел морского пушного зверя. Когда корабли, ненадолго
останавливаясь в гавани Петра и Павла, продолжали свой путь к
американским колониям, став базой российских экспедиций к
берегам Северо-Запада Америки, Камчатка оставалась далекой
провинцией. Российский фронтир шел
узкой полосой от Иркутска к Якутску — Охотску — Анадырю —
Верхне-Камчатскому острогу, затем к Петропавловскому порту. На
всей огромной территории полуострова ничего не менялось.
Однако вскоре череда событий заставила правительство обратить
внимание на оборону этого края. Первое было связано с
восстанием М. Беньёвского,
планировавшего «пригласить иностранцев, нуждавшихся в
переселенцах и предложить им прислать на Камчатку фрегат и
небольшой бот, для разъездов по гаваням и увезти камчатских
жителей в колонии, где бы они могли иметь во всем изобилие и
волю» (Сергеев, 1992, с. 340). Следующее — приход в 1779 г. в
Петропавловск английской эскадры, незадолго до этого
потерявшей своего начальника — Джеймса Кука. Первый приход на
Камчатку иностранных судов, был расценен как предварительная
разведка к предстоящему нападению. Приход в 1787 г.
французской эскадры под командой Лаперуза становится
подтверждением необходимости централизации управления всем
этим краем в руках морского командования и усиления его
вооруженных сил. В 1799 г. Камчатка была переведена на военное
положение. Именно стратегические преимущества полуострова
определили политику центра по отношению к полуострову. В
России фронтир «отрывался» от
центра, между Камчаткой и наиболее экономически развитым
центром (если возможно подобное определение по отношению к
крепостнической, отсталой России в целом) пролегали огромные,
редко заселенные территории, практически полностью
отсутствовала инфраструктура, центр не приближался к
фронтиру, как это происходило в
США, а оставался все дальше. Скудный приток населения в период
Беринговых экспедиций — по различным данным (к 198 казакам,
оставшимся со времен похода В. Атласова, добавилось 30
несчастных крестьянских семей, присланных правительством из
Илимского уезда Сибири для заселения новых земель) не был
способен переломить ситуацию в пользу более прогрессивного
русского фронтира. Несмотря на
попытки правительства поддержать крестьянство, снабдив его
инвентарем, скотом, семенами, крестьяне вскоре убеждались в
бесперспективности хлебопашества и превращались в
промысловиков-охотников. Об этом свидетельствуют записки В. М.
Головнина 1811 г.: «Хлебопашество не развито и не
распространено между камчадалами, напротив, крестьяне живут
как камчадалы» (Головнин, 1961, с. 288); О. Е.
Коцебу в 1824 г.: «Единственные
перемены к лучшему, пожалуй, состоят в том, что жители
Петропавловска начали возделывать картофель, а цены на
различные товары и жизненно необходимые припасы уже не так
несоразмерно высоки, как прежде, когда их пересылали сушей до
Охотска и только оттуда отправляли морем» (Коцебу, 1981, с. 183); дневник «Поездка и пребывание на Камчатке в
1851–1855 гг.» чиновника по особым поручениям К. Дитмара:
«Обитатели Милковой называют свое
поселение русской деревней, а не камчадальским острогом;
нисколько не отличаясь от камчадалов ни по одежде, ни по
языку, ни в каком другом отношении, они, тем не менее, очень
напирают на свое чисто русское происхождение» (Дитмар, 1901,
с. 120). «Жители Нижнекамчатска,
хотя и русского происхождения, теперь по нравам и обычаям едва
отличаются от камчадалов. Одежда, жилище, пища, все привычки
здешних русских стали почти совершенно тождественны с
камчадальскими; они только говорят несколько более чистым
русским языком, чем камчадалы (это различие тоже все
уменьшается), да по праздникам ходят в церковь в национальной
русской одежде» (Дитмар, 1901, с. 308); очерк крупного
сенатского чиновника середины XIX в. И. Д. Булычева (Булычев,
1856). Ю. А. Гагемейстер в
«Хозяйственно-статистическом обзоре Камчатки» писал: «К
сожалению, как рогатый скот, так и лошади, не размножаются у
жителей от множества содержимых ими собак, которые пожирают
маленьких телят и жеребят; это мешает и разведению всякого
рода мелких домашних животных, как-то: свиней, овец, коз и
домашней птицы» (Гагемейстер,
1853, с.251). Неудачи «хлебосеяния» Ю. А.
Гагемейстер объясняет
климатическими условиями: «В августе месяце, хозяева посевов
постоянно принуждены их караулить, и когда замечают, что
воздух быстро охлаждается и грозит инеем, то проводят
веревкою по колосьям для
стряхивания с них росы: это
единственное средство спасти хлеб; но понятно, что подобная
мера исполнима лишь при ограниченных посевах» (Гагемейстер, 1853, с.251). Не удивительно, что полуостров заселялся
медленно и далеко не добровольцами. В 1850 г. жителей на
Камчатке насчитывалось «5 750 душ обоего пола» (Гагемейстер, 1853, с. 246).
К середине XIX века, расширилось и иностранное присутствие в
дальневосточных водах. Полуторавековое спокойствие российского
тихоокеанского побережья подошло к концу в 1835 г., когда
американское судно «Ганджес»
обнаружило в районе о-ва
Кадьяк китовые стада. А к началу
1840-х гг. у российских берегов уже вели промыслы сотни
китобойных судов США. Так, по сообщениям в 1842 г. шкипера
компанейского брига «Наследник Александр», американцы «… в
составе 30 судов прибыли с
Сандвичевых островов для промысла
китов… по обе стороны западной оконечности полуострова Аляска
и Восточной Алеутской гряды…». В 1845 г. к берегам Камчатки
пришло до пятисот китобойных судов. Эти суда «легко приобрели
полные грузы» от промысла у российских берегов и отправились
для его сбыта в Европу и на Гавайские острова. В 1847 г. на
о-ве Беринга шкипер иностранного китобойного судна,
приставшего к русскому берегу, прогнал управляющего островом,
прибывшего для осмотра. Затем по собственному усмотрению
иностранец организовал незаконную высадку экипажа на берег для
охоты на сивучей. Но решительные действия жителей острова,
выдвинувших в качестве ультиматума вооруженную оборону,
заставили иностранных браконьеров удалиться. Летом 1848 г.
барк «Сьюпириор» прошел через
Берингов пролив и положил начало китобойному промыслу у
русских берегов Северного Ледовитого океана, где уже в
следующем, 1849 г. побывало 154 американских китобойных судна.
В течение лета этого года американцы добыли здесь 206 850
бочек китового жира и 2 480 600 фунтов уса. В 1850 г.
американцы натопили здесь 243 680 бочек жира и заготовили 2
654 000 фунтов уса. В эти же годы в Охотском море промысловую
монополию заняла американская компания «North
Pacific
Whaling
Fleet» из Нью-Бэдфорда. Губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев, объезжавший край
в это время, писал: «…в одном нашем Охотском море было в
нынешнем году, по крайней мере, 250 китобойных судов. Я во
время плавания встречал их беспрестанно во всех пунктах… Но,
кроме истребления моржа, американцы делают большой вред ввозом
неограниченного количества рома и внесением сифилиса,
принимающего здесь самые ужасные формы…». К 1853 г. годовой
оборот американского капитала в китобойном деле достиг более
140 млн. долл., доход от промыслов превысил стоимость
американского импорта из Китая. Моряк и исследователь
Збышевский, служивший на корвете,
крейсировавшем в Охотском море, указывает, что американские
китобои за 14 лет, с 1847 по 1861 гг., получили продукции из
добытых в русских водах китов на сумму 800 млн. долл. А с 1868
по 1890 гг. только по официальным данным, было вывезено «…
мехов, золота и серебра, китового жира и уса, мамонтовой кости
на сумму 75,2 млн. долл.» … В 1853-1856 гг. подробную
экономическую разведку русских вод и тихоокеанского побережья
выполнила военно-морская экспедиция США, состоящая из четырех
военных кораблей и транспорта (Ведерников, 2016).
Надо сказать, в этот период иностранные китобойные суда стали
массово посещать Петропавловск. Стараясь организовать отдых
команд после шестимесячного плавания, капитаны судов отпускали
экипажи на берег. В отдельные дни их число в Петропавловске
достигало более ста человек. Здесь зачастую между китобоями
возникали пьяные драки. Кроме того, экипажи иностранных
китобойных судов, стоявших на рейде, скрытно высаживались на
берега Авачинской бухты, где производили незаконную рубку леса
на дрова и пускали пожоги. В ответ на информацию об их
поведении, получаемую от администрации Петропавловского порта,
капитаны иностранных китобойных судов отвечали, что не имеют
права «взыскивать с команд за проступки на берегу». Отношение
российского правительства к экономическому проникновению
иностранцев на территорию государства всецело зависело от его
внешнеэкономической стратегии, которая изменяла свое
направление от строгих мер протекционистского характера до
умеренного фритредерства. Тем не менее, к 90-м годам XVIII
века в европейской части страны была создана таможенная
стража, и проникновение иностранного капитала через западные
границы России носило в целом регулируемый характер. Однако на
почти безлюдных протяженных восточных границах Российской
империи экономическую деятельность иностранцев правительство
России было не в состоянии контролировать. Это объяснялось и
громадной удаленностью этих территорий от экономического и
политического центра государства, отсутствием дорог в Сибири,
трудным и продолжительным кругосветным плаваньем в эти районы
российских парусных судов.
А, между тем, это был наиболее благоприятный для Камчатки
период, когда она являлась перевалочной базой на пути к РАК.
Потребительское отношение разительным образом отличает Русскую
Америку от американской экспансии хозяйствования. Русские
поселенцы в РАК не становились предприимчивыми гражданами; они
продолжали оставаться, в основном, безынициативными подданными
русского царя. Когда РАК перестала приносить доходы, от нее
отказались без особых сожалений, сделка по продаже Русской
Америки состоялась в 1867 г., и вновь Камчатка стала почти
забытой окраиной.
Проблема фронтира в
геополитическом смысле не утратила своего глобального
значения. Мы являемся свидетелями активного продвижения
американского фронтира на
территории Восточной Европы, некоторых бывших республик
распавшегося Советского Союза. Не случайно сегодня мы слышим
заявления западных политологов о незаселенных территориях
России, которые должны стать «общемировым достоянием». В 90-е
гг. XX в. руководитель группы экспертов Американского
института мировой политики У.
Мид разработал проект
присоединения Сибири к США(!). Всю территорию от Тихого океана
до Енисея предполагалось приобрести за 2–3 трлн долларов,
причем эти средства даже не пересекали бы границы США, а пошли
бы на покупку товаров для российских «туземцев» и командировку
консультантов - «миссионеров». У данного проекта — «длинные
уши». Еще в 1848 г. член Верховного суда г.
Палмер положил на стол президенту
США «Записку о Сибири», в которой предлагалось заселить
верховья Амура американскими колонистами для организации
судоходства и торговли. Через десять лет к генерал-губернатору
Сибири Н. Н. Муравьеву-Амурскому обратился американский
предприниматель Дефриз с просьбой
разместить 30 американских семей для занятия фермерством,
судостроением и торговлей, выделив им земли в собственность.
Ответ генерал-губернатора, как известно, оказался вполне
достойным: «Сначала фермеры, потом войска. И Амур будет
потерян» (Гладкий, 2006, с. 508).
Формируя сегодняшнюю концепцию развития территорий Дальнего
Востока, государство осознает необходимость его
полномасштабного освоения. Постановления о развитии Дальнего
Востока принимались начиная с 1930 г., когда Политбюро ЦК
ВКП(б) и СНК ВЦИК СССР поставили задачу создания экономической
базы армии и флота (развитие судостроения, черной металлургии,
лесной промышленности, самолетостроения, предприятий по
производству вооружения), а для реализации плана — переселение
населения. Следующее постановление ЦК КПСС и Совмина СССР
появилось в 1967 г., в нем уже шла речь о комплексном развитии
экономики Дальнего Востока, что выразилось в задачах создания
экономической и социальной инфраструктуры, в 1972 г. —
Постановление ЦК КПСС и Совмина СССР, ставившее практически те
же задачи (Ишаев, 2018).
Наконец, уже правительство Российской Федерации, издает
распоряжение от 31 марта 2011 г. № 553-р: «Утвердить
прилагаемый план мероприятий по реализации Стратегии
социально-экономического развития Дальнего Востока и
Байкальского региона на период до 2025 г., утвержденной
распоряжением Правительства Российской Федерации от 28 декабря
2009 г. № 2094-р» (Об утверждении…, 2015). Это свидетельствует
о том, что некоторые территории Дальнего Востока все еще не
освоены, а значит, находятся в состоянии
фронтира. Рассматривая историю Дальнего Востока и, в частности, Камчатки, с позиций фронтира, историки могут определить эти «зоны неустойчивости», что, в свою очередь, позволит быстрее и эффективнее перевести край в категорию освоенного региона. Рассмотрим исторические свидетельства в сравнительном аспекте былого русского пребывания в Азиатско-Тихоокеанском регионе. |
|
|||